…Среди банального запустения пригорода почтовая станция прошлого века кажется всплывшим из глубин времени островом – настолько она чужеродна окружающему ее сейчас пейзажу. В ней находится редкий для России музей – музей литературного героя, Самсона Вырина из Пушкинских “Повестей Белкина”. Здесь – все, как при Александре Сергеевиче. Даже его подорожная до сих пор лежит на столе у станционного смотрителя. Усилиями архитектора Александра Семочкина, личности для этих мест легендарной, и сотрудников Государственного музея А. С. Пушкина, кропотливо восстановлен не только внешний вид домика смотрителя и подсобных помещений – кузницы, каретной, шорной мастерской, – но и интерьеры комнаток, в которых разворачивалось действие рассказа о маленьком чиновнике и его красавице дочке.

По-прежнему “смиренную, но опрятную обитель” Самсона Вырина украшают картинки, изображающие историю блудного сына; горшки с бальзамином стоят на подоконнике; кровать занавешена тою же “пестрой занавеской”. У конторки смотрителя на плечиках висит его “длинный зеленый сюртук с тремя медалями на полинялых лентах”… Вот кровать, на которой лежал мнимо больной гусар; а вот комната Дуни. На стене висят портреты – сам Самсон Вырин, Дуняша, и, разумеется, красавец гусар – какими их видели современники Пушкина.

Жители окрестных деревень принесли в музей несколько тысяч предметов быта 19 века – от чайников до ткацкого станка, от стеклянных штофов до карет. Частью они использованы в основной экспозиции; остальные выставлены в специальном зале левого крыла станции. Рядом открыт трактир “У Самсона Вырина” - деревянные, крепко сработанные столы и лавки, русская печь, собственные сбитень и ржаной хлеб с ароматными травами, зайчатина и пироги с деревенскими начинками.

Станция стоит у реки Оредеж, хорошо знакомой читателям по прозе Владимира Набокова, действие многих романов которого происходит именно в Выре и Рождествено, называемых, впрочем, Воскресенскими, Ольховыми и Лешинами. Он, физически совершивший один из немногих удавшихся побегов из литературной реальности, не смог её покинуть в воспоминаниях и снах. Вернуться назад, на свой зачарованный остров, где “русский пятнистый свет” играл на скатерти стола, стало, возможно, истинной целью его жизни. Тоска об ином мире, которой был обязан остров своим существованием, оказалась реальнее, чем обретённый настоящий “иной”, не литературоцентричный мир. “Может быть ... я ещё выйду с той станции и без видимых спутников пешком пройду стёжкой вдоль шоссе с десяток вёрст до Лешина. Один за другим телеграфные столбы будут гудеть при моём приближении... Погода будет вероятно серенькая... Когда дойду до тех мест, где я вырос... всё - таки кое - что, бесконечно и непоколебимо верное мне, разгляжу - хотя бы потому, что глаза у меня всё - таки сделаны из того же, что тамошняя серость, светлость, сырость.” (В. Набоков. “Дар”.)

Здесь жила бабушка великого писателя, Мария Фердинандовна Набокова, урождённая Корф. Она купалась в Оредеже до первых морозов и спала круглый год при открытых окнах, из которых зимой стреляла по волкам, забегавшим в парк.

Отец писателя, один из лидеров партии конституционных демократов, Владимир Дмитриевич Набоков, жил с женой и детьми по соседству, на другом берегу Оредежа, в имении, которое было частью приданного Елены Ивановны, дочери золотопромышленника Ивана Васильевича Рукавишникова, сибирского купца, удачно застолбившего золотоносные участки на Лене. “На старых снимках это был благообразный господин с цепью мирового судьи, а в жизни тревожно - размашистый чудак с дикой страстью к охоте, с разными затеями, с собственной гимназией для сыновей, где преподавали лучшие петербургские профессора, с частным театром, на котором у него играли Варламов и Давыдов, с картинной галереей, на три четверти полной всякого тёмного вздора.” (В. Набоков. Другие берега.)

Иван Васильевич Рукавишников на свои деньги построил и содержал амбулаторию, библиотеку, народный театр, две начальные школы и церковный благотворительный фонд помощи крестьянам... Как и многие из русских богатых родов, Рукавишниковы иссякли в два поколения. На этом острове закончилось их бегство - из бедности, неродовитости, необразованности. Дальше им бежать было некуда и незачем. Дальше было море - и реальный мир. Их последний приют - белый склеп из каррарского мрамора, и по сей день стоящий на противоположном от усадьбы в Рождествено берегу реки.

Усадьба Набоковых сгорела дотла в 1925 году. Остались только строки Владимира Владимировича, по которым можно представить себе как выглядел этот зачарованный остров его детства. “Старый, зеленовато - серый, деревянный дом, соединённый галереей с флигелем, весело и спокойно глядел цветными глазами своих двух стеклянных веранд на опушку парка и на оранжевый крендель садовых тропинок, огибавших чернозёмную пестроту куртин. В гостиной, где стояла белая мебель и на скатерти стола, расшитой розами, лежали мрамористые тома старых журналов, жёлтый паркет выливался из наклонного зеркала в овальной раме, и дагерротипы на стенах слушали, как оживало и звенело белое пианино.” ...Да, ещё осталась аллея, ведущая к месту, где когда - то стоял господский дом, называемая “аллеей висельника” - в память о прежнем владельце усадьбы. Он был поэтом и романтиком, и видел окрестности Выры такими:

“Страшно воет лес дремучий,
Ветр в ущелиях свистит,
И украдкой из-за тучи
Месяц в Оредеж глядит”.

Поэта звали Кондратий Федорович Рылеев.

Заговор - это тоже бегство. Свой, особый мир конспирации и подполья, фронды и свободного слова. Работу по разрушению империи, начатую Рылеевым в своём имении с друзьями - молодыми дворянами, любителями пунша и жарких споров на французском языке о судьбах Родины, закончили спустя без малого век последние хозяева усадьбы - упитанные господа, ведущие тонкие беседы о судьбах Отечества - на этот раз на английском языке.

Попытка к бегству в иной мир, которую предпринял Кондратий Федорович, в отличие от Дуняшиной, успехом не увенчалась. Любопытно, что совершили они ее, похоже, в один и тот же 1825 год. (Повесть “Станционный смотритель” написана 14 сентября 1830 года; Самсон Вырин “с год как помер”; следовательно, побег Дуняши из дома был за 3-4 года до 1829-го…)

Отделённый парой миль и сотней лет от Рылеевской усадьбы, за рекой на холме стоял когда - то дом “в два жилья” ещё одного неудачливого беглеца из своего времени, царевича Алексея Петровича. По его собственному признанию, отделённый от столицы надёжней, чем океаном, царевич был счастлив здесь, среди грядок с гарлемскими тюльпанами и развешенных прямо на деревьях колоколов, на которых он умел искусно играть.

В побег пускались не только люди. В конце усадебного парка есть провал в земле. Здесь в тринадцатом веке стояла новгородская церковь “Велика Николы на речке Грезне”, ушедшая под землю в одну ночь, перед очередным приходом сюда шведов. Местность эта вообще пронизана лабиринтом пещер и подземных ходов, ныне полуобвалившихся, прорубленных в красном песчанике, ведущих в никуда, заполненных спрессованным чёрным и сырым временем, хранящим мучительную невозможность побега из духоты и рвущее лёгкие желание глотка свежего воздуха.

* * *

Покуда на почтовой станции в Выре проезжавшим по различным надобностям перезапрягали лошадей, пока кипел Дуняшин самовар, и топилась огромная печь с лежанкою для кучеров, этот “аэропорт 19 века” действительно был воротами в иной, зашлагбаумный, мир, неподчиненный столичным артикулам, мир ветра, полей, волчьего мороза, дождей, запахов опавшей листвы, скошенного сена и блеска реки сквозь дым из печных труб на закате дня или лета.

Чудом сохранившись и после появления железных дорог как памятник всем Робинзонам, пытавшимся бежать со своих индивидуальных островов, почтовая станция в Выре стала свидетельницей трагического окончания еще многих побегов с целью “перемены участи”.

Официант солидного ресторана элитной гостиницы “Европейская”, Александр Семенович Раков на самом деле официантом не должен был быть. А должен он был быть героем-рыцарем, защищать обиженных, освобождать рабов, кормить голодных. Его разум, возмущенный окружающим миром, привел его к большевикам. В Выру он прибыл в должности комиссара Петроградской отдельной бригады, чтобы предотвратить восстание расквартированного здесь полка. Но было уже поздно… Перешедшие на сторону Юденича солдаты убили комполка и всех коммунистов. Комиссар отстреливался в доме станционного смотрителя из “Максима”, потом, когда кончилась лента – из браунинга, последнюю пулю направив себе в висок.

Во время следующей – Отечественной – войны почтовая станция, охраняемая немецкими автоматчиками, превратилась в остров для сотен Робинзонов по несчастью – пленных красноармейцев. И опять при “попытке к бегству” гибли люди…

Здесь закончил свой побег с “острова национальных поэзий” пленный татарин Муса Джалиль, перейдя в иную, наднациональную реальность, в которой есть только жизнь и смерть.

В доме по соседству, вырвавшись из окружённого кольцами ненависти огненного острова, генерал Власов дожидался солдат противника. Взятого в плен, его доставили в имение Витгенштейнов Дружноселье, где тогда находился штаб армии фон Лееба. Там же, в Дружноселье, при школе Абвера, был сформирован первый вербовочный пункт РОА - русской освободительной армии, последней вооружённой попытке побега из Красной России.

Алексей Петрович Романов был замучен родным отцом в 1718 году. Кондратий Фёдорович Рылеев был казнён на Кронверке Петропавловской крепости в 1826 - ом. Василий Иванович, последний Рукавишников, умер в 1916-ом в госпитале под Парижем от грудной жабы, холостым и бездетным. Владимир Дмитриевич Набоков погиб в 1922 году на митинге в Берлине, закрыв своим телом Милюкова, которого хотели убить по приговору монархической организации. Владимир Владимирович Набоков, великий русский и американский писатель, скончался 2 июля 1977 года.

“Кто в осеннюю ночь, кто, скажи - ка на милость,
В захолустии русском, при лампе, в пальто,
Среди гильз папиросных, каких - то опилок
И других озарённых неясностей, кто
На столе развернёт образец твоей прозы,
Зачитается ею под шум дождевой ...”

.... Литературный герой совершенно другой эпохи и другой страны (только и сходства, что в его никогда не существовавшей на самом деле квартире открыт музей великого сыщика) тем не менее, сказал слова, очень подходящие для завершения этой истории: “Что же это значит, Ватсон? Каков смысл этого круга несчастий, насилия, ужаса? Должен же быть какой-то смысл, иначе получается, что нашим миром управляет случай, а это немыслимо. Так каков же смысл? Вот он, вечный вопрос, на который человеческий разум до сих пор не может дать ответа”.